Здравствуйте, друзья!
Дзуйхицу в переводе с японского - «вслед за кистью» (не забудем, что кисть и есть тот хрупкий инструмент, из которого извлекается тонкое кружево японского иероглифического письма). Это особый жанр классической японской прозы, главный предмет которого – отображение потока впечатлений, практически сразу фиксируемого пишущим субъектом.В этом блоге я делаю попытку передать свои впечатления и переживания мира - так, как они могут быть переданы в слове, в ритме, рифме, самом движении письменной речи...Если Вы читаете эти строки - значит я могу надеется, что мне удастся мой маленький трюк: сделать так, чтобы Вы увидели мир моими глазами...
СЕВЕРНЫЕ ДЗУЙХИЦУ
Снег чертит и чертит ослепительно белым
в пронзительно синей чаше небес – первозданно и ослепительно… Хочется с
жадностью втянуть в себя этот долгожданно морозный воздух, чтобы удостовериться
в незыблемости круга мирозданья, повернувшего Землю старым, замшелым,
согревшимся в благодатных лучах, боком – по оборотную сторону рыжего, ненасытного
и трепетного в своей ласке Солнца. Холодок тончайшими иглами проникает сквозь тело,
ноздри трепещут как крылья народившегося в одночасье мотылька, извечная новизна
первоснежья подступает совсем близко, завораживая предчувствием таинства зимы…
Великолепие осени еще у всех
на устах – золото опавшего листа зябко нежится в мягких и рыхлых объятиях снега
– два-три мазка янтарного света на девственно белом покрове земли… Этот сине-золотой ослепительный мир наплывает
всеми запахами, бестолковым мельтешеньем людей, птиц, животных, деревьев,
тонких травинок, опавших розовых лепестков на снегу у цветочных ларьков – и нет
сил противится этому напору жизни, и нет предела радостному удивленью пред этим извечным потоком бытия…
Когда осень оттеняет
золотом изумруд травы, и театральная рампа заката разливает в воздухе пурпурное
свеченье, миллиарды атмосферных капелек влаги вбирают этот благодатный пурпур,
и воздух становится прозрачным и жидким одновременно, словно оплавленное
стекло. Вот тогда силуэт телебашни над садом начинает таять и растворяться в
этой густеющей патоке вечера, переплеты ее этажей приобретают очертания
хрустальной пагоды, сотканной из тончайших золотистых нитей. Вот-вот в воздухе
полыхнет беззвучная молния, очертив иероглиф явленного смысла, и тогда каждый
постигнет неизбежность своего бытия именно в этой точке Вселенной…
Удивительное существо
– телебашня над городом – выстрел тонкой стальной паутины, сеть, запущенная в
небеса – ловить стальным неводом большелобую рыбину Солнца, полоскать в ветрах
мягкие нити облаков. А когда морозная изморозь затрепещет на тонкой паутине
пролетов, они превратятся в хрустальные нити, и их мелодичный звон сольется с
той самой музыкой cфер…
…Кажется еще совсем
недавно нескончаемым потоком несла свои воды река. Она ласково журчала и
журчала, мыла водоросли и берега, обнажала плесы и скрывала камни, она
простиралась вдаль и вширь –
могучая, исполненная безграничных жизненных сил. А берег цепко
держал ее в своих могучих лапах, скалил каменные зубы, проеденные мхами
тысячелетий. Остывшие сгустки клокочущей магмы Земли, отвердевшие обветренным
остовом прибрежных скал…
Пожалуй, самое удивительное – разломы скальных пород,
недра земли, леденцовая слоистость ее рассевшейся плоти – вековой нарост над
раскаленной магмой, чье трепетанье едва различимым эхом вибрирует под каждым
шагом всякой живущей на земле твари…
Когда пристально,
словно в магический кристалл, вглядываешься в естество любого камня – даже если
это простой придорожный булыжник – невольно думаешь о миллиардах силовых полей, пронзающих его
бытие, чтобы из бесформенности вселенского хаоса вылепить его тугую
упруго-упрямую форму. Каким же миллиардом перекрестных воздействий объяснить
бытие неизбывного трепета плоти, шелеста вздоха, пульсации жизни в бесконечном потоке времени,
пронзающем наше бытие?
Что таит в себе
память камня, столь беспечно вдетого в оправу и ласково трепещущего возле нежной
раковины женского ушка? Какие вне- и сверх- человеческие силы владели им в
глубинных недрах Земли? Намагниченный током подземных сил, он хранит в себе
вибрирующий океан титанических усилий Планеты, созидавшей новую жизнь. И там,
где так неповторимо пульсирует - полная живой, горячей крови - жилка на шее
любимой женщины, океан его вибраций вливается в бесконечную стихию одушевленной
жизни, дарующей новую жизнь…
* * *
…Мой лебеденок! Ах, не торопись
В свою прекрасную лихую высь!
Еще,
покойна и легка,
Твоя рука в мою легла.
В том таинства благая весть
Нам вместе пить и вместе есть,
Гостить под крышею одной
Навеки спаянным судьбой…
Когда сама природа
плачет во мне кровавыми слезами поминальной любви к жизни,
неизбежно струящейся во тлен и прах, с особой остротой ощущаешь грань
между «тем» и «этим», «да» и «нет», бытием и небытием….
…Ненасытное
время! Пространства подъем!
Как
легко в вашем пламени нам раствориться!
Но
упрямое сердце
в
тела клетку
стучится,
Но
упрямая жизнь -
все стоит на своем!
Жизни
малый поток сквозь сердечную мышцу струится,
Задыхаясь,
мы ловим – всеми недрами
– жизни глоток.
Но
пока в скорлупу Мироздания сердце стучится
Лишь
любовью живем, проникающей наш кровоток…
-
Город, город! – в словах случайного встречного - нотки горечи и
сарказма;
-
Город, город! – как неизбывная печаль;
-
Город, город! – как момент покаянья. Пусть он пьян, пусть он жалок и
смешон, пусть нам горестно и неловко слушать его бредовые речи, которые, едва
народясь - незрелым плодом срываются с
языка, но эта нетрезвая общительность
- как упрек всему миру, как живое
свидетельство обмеления моря человеческой любви...
Наши милые бабушки! Отрезок вашей жизни – просто наше
будущее, сдвинувшееся в пространстве и времени, и вот мы созерцаем его,
примериваем к себе – не в силах постичь
смысла…
Как выразить ту
внезапную ласковость, с которой смотрит на мир из изборожденной морщинами
раковины тела душа состарившейся женщины? Две-три теплых интонации – и словно
вас - ребенком - приласкали и погладили по голове.
Войдет иная старушка
в трамвай – и осветит все кругом. С иным кондуктором, с его вовремя сказанным
добрым словом – и в трамвае благодать…
И даже сейчас, и даже
сегодня - неуничтожимая ласковость
русской речи! Независимо от возраста и времени пребывания в стихии родного
языка, ее нежные обороты живут в устах человека, и не дай Бог оскудеть этому
роднику!
-
Из «бедных, у
них же подслушанных слов…»:
…- Ты прости
меня, доченька, мы старики народ непонятливый (незнакомой продавщице).
…Как
Серафимушка (Серафим Саровский) сказал, так и будет, как он, так и мы за ним.
…В храме теснота – праздник.
- Хорошо-то как! – выдыхает высокая дородная женщина, продираясь
сквозь толпу людей.
…И каждое воскресенье в церкви – «С праздником!»,
потому как земля и небо празднуют свое бытие, припадая к самим истокам жизни… С
праздником! Потому как живем…
…Пойди, Матушка, пройдись (передавая икону Божьей
матери).
…А сердце-то распахивается и запахивается,
распахивается и запахивается (и еще ручками так поводит – от себя – к
себе, к себе – от себя …
Русская (нет, нет – Христова!) ласковость и жалостливость…
Радостопечалие… Тот самый «бедненький мой», «болезный», «жаленный» и «желанный». Нет, нет, да и
блеснет сквозь суету будней, – как самое
настоящее литое золото сквозь потускневшее стекло. Что бы ни говорили, не
жалость унижает человека, а безлюбовная надменная снисходительность. Что бы ни
говорили – мягкое точит крепкое, слабое
побеждает сильное - и в этом тайна жизни.
-
Когда люди, птицы,
серебристый иней на ветвях деревьев, небеса и все, что селится под живым оком
небес - полны тихой радости, тепла и
полноты сердечной, тогда таинство самой жизни обступает со всех сторон и…
прелести ее секрет…
разгадке жизни…
равноси…
